Поэт.

Поэт, заглянувший в бездну...

Один отделился,

              и так любезно

                            дремотную немоту расторг:

«Ну, как вам, Владимир Владимирович,

                                                          нравится бездна?»

И я отвечаю так же любезно:

«Прелестная бездна.

                         Бездна – восторг!»

Та бездна, в которую заглянул Владимир Маяковский в конце жизни, потрясла его и ужаснула. В поэме «Человек», откуда процитированные строки, он говорит об этом как будто с бравадой, но не всё так просто. Наивно полагать, что поэт закрывал глаза на то, что происходило в стране в те страшные годы, на то, какими делами ославилось правительство молодой Страны Советов. – Не закрывал! Не публиковал свои мысли – да, но говорил в близком кругу (где, увы, однажды появился его смертельный враг). Читавший всё, что можно было прочесть, следивший внимательно за самыми, казалось бы, незначительными на обывательский вкус событиями, общавшийся во время поездок за границу с теми, кто не боялся в отличие от большинства его соотечественников говорить правду о режиме, Маяковский к концу 1920-х – началу 1930-х явно пересмотрел свои прошлые, взгляды на то, ЧТО он восхвалял в своём творчестве. Пришло отрезвление. Он видел последствия страшнейшего голода в стране, последствия кампании по раскулачиванию и коллективизации. Будучи одним из наблюдательнейших и умнейших людей своей эпохи, он понимал, сколько крови проливается вокруг него и по всей стране теми, кто стоял у главного руля, точнее, руками их прихвостней из охраняющих эту власть ведомств. От специалистов ОГПУ по «литераторам» не ускользнуло то, что поэт зачастил на запад, где даже завёл вторую семью и совершенно неожиданно – ребёнка, которого не могла подарить ему его любимая Лиля Брик. А, может, как полагали контролирующие органы, он вообще подумывает о бегстве?

Шёл я верхом,

                  шёл я низом,

строил

           мост в социализм,

не достроил

                  и устал

и уселся

             у моста.

Это тоже его строки, бичующие опус современного поэту стихотворца. Вырванные из контекста, многими они могли проецироваться и на самого Маяковского – вчерашнего «агитатора, горлана-главаря», «ассенизатора и водовоза, революцией мобилизованного и призванного», скрывавшего за этими масками от широкой публики тончайшего лирика (так, что и сегодня не все в курсе), «наступившего, – как сам однажды признался, – на горло собственной песне». «Агитатора», ставшего в какой-то момент одеваться по западному стандарту, как денди; заведшего личный автомобиль, что было большой редкостью в те годы в Москве, начавшего вести жизнь настоящего буржуа, как выглядело со стороны. Такой, разочарованный к концу 1920-х в недавних идеалах и поглядывающий за кордон, он стал крайне неудобен и даже опасен власти. Во все времена, и в те особенно, вершители народных судеб понимали силу слов – и знали, к чьему слову прислушиваются неравнодушные. Понимал это и Маяковский, так написавший об этом в жутковатом четверостишии из неоконченного стихотворения:

Я знаю силу слов,

                          я знаю слов набат –

Они не те,

               которым

                      рукоплещут ложи.

От слов таких

                 срываются гроба

Шагать

           четвёркою

                           своих

                                   дубовых

                                              ножек.

И он, как мало кто, умел свои стихи заряжать, как тротилом, этой самой «силой слов». Он всегда был поэт действия, о чём лучше всего – в цитате из ещё одного его стихотворения – «Птичка божия» 1929 года, в котором он обращается к тем, кто необоснованно называет себя писателями, не являясь таковыми или являясь лишь формально, по наличию «корочки» какого-нибудь союза, но не наличию таланта:

В испытанье

                битв

                    и бед

                       с вами,

                            што ли,

                                  мы полезем?

В наше время

                   тот –

                         поэт,

                              тот –

                                 писатель,

                                         кто полезен.

Поэт-рубака в стихии слова-оружия, казавшийся со стороны часто резким и даже грубым, Маяковский с теми, кого уважал и ценил, был удивительно добр и мягок, особенно и не прикрывая эту свою ипостась публичной маской в кругу близких. А чего стоит его любовь к собакам и вообще к животным: см. «Щен-Маяковский»: http://lib.kmv.ru/news/schen-mayakovskij-i-ego-vot-ta..

А ещё – он был очень доверчивым и часто наивным. Хотя и понимающим, как сам писал, что:

Очень

         много

                  разных мерзавцев

Ходят

       по нашей земле

                               и вокруг.

В одном из последних его стихов, 1930 года, слышна горечь. Оптимизм уже не удалой. А слово «верую» – и вовсе не из обычного лексикона вчерашнего «рупора революции» (это уже как будто прорвавшийся голос души):

Пускай седины обнаруживает стрижка и бритьё,

Пусть серебро годов вызванивает уймою,

Надеюсь, верую – вовеки не придёт

Ко мне позорное благоразумие.

Оно как раз-таки не пришло – поэт до конца своих дней остался «большим ребёнком», хоть и довольно прагматичным в чём-то, но всё же мало приспособленным к жизни, которого легко обманывали и ранили очень многие, даже близкие. Нет, пришло не благоразумие, пришла опасность (в виде совершенно конкретного человека), которую поэт не распознал... Доверчивостью Маяковского воспользовались те, кто сыграл чёрную роль в трагической концовке жизни поэта, разыгравшейся (разыгранной?) в доме в Лубянском проезде… Кому-то было выгодно, чтобы смерть его выглядела как самоубийство, как пятью годами ранее к тому же вердикту постарались свести расследование страшной гибели его литературного соперника Сергея Есенина. Разные жизни, разные обстоятельства последних дней, схожие в своём трагическом финале судьбы…

Геннадий Дубров,

фрагмент очерка «Мои герои. Владимир Маяковский»

Подробнее: http://lib.kmv.ru/news/poet-zaglyanuvshij-v-bezdnu

(19.07.1893-14.04.1930)